October 7th, 2019

водка, мишка

"Cело, которого нет". Анна Политковская о второй чеченской войне



Фото Анны Политковской

Вторая чеченская война вписала в новейшую историю нашей страны несколько страниц, сопоставимых с Герникой и Хатынью по числу жертв, разрушений, пролитой крови и последствиям для окружающего мира. Одна из таких страниц, безусловно, называется так: «Комсомольское».

Что такое Комсомольское? Когда-то очень большое село в Урус-Мартановском районе Чечни, в семи километрах от райцентра. Здесь жили тысячи людей, была больница, клуб, магазины, красивые витые холмистые улицы и швейцарский вид на горы. Однако среди прочих в Комсомольском вырос человек по фамилии Гелаев и по имени Руслан. Это, собственно, и решило дальнейший ход сельской истории и судьбу тысяч людей. В начале февраля 2000 года федеральные войска разрушили Комсомольское — сразу после того, как туда зашел отряд Гелаева. Осада длилась месяц, после чего в марте и Гелаев, и федералы перебазировались — каждый по своим "квартирам", а село осталось ни с чем, превратившись в фантасмагорическую конструкцию из пепелищ, руин и свежих могил на кладбище.

Человек-намек.

Если идти по бывшей улице Центральной, то все остальные ощущения затушевывает странное чувство нереальности происходящего. С одной стороны, безжизненная послевоенная пустыня, наглая висячая тишина, где даже птицы не поют, и значит, нет привычного природного звукового фона. С другой — смахивает на декорацию фильма ужасов: изредка откуда-то какие-то голоса...

На протоптанную дорожку выходит человек. Он не только в истлевшей одежде, но и сам иссохший. Человек-намек. Наверное, туберкулез постарался — сейчас он «гуляет» по Чечне лихо, как батька Махно.
— Вы здесь живете?
— Да. Это бывшая улица Речная
— Он машет рукой в кустарник, откуда вышел.
— А вы кого ищите?
— Кого-нибудь.
— Это я. На нашей улице совсем пусто. А вообще в село, говорят, 150 семей вернулись. Но домов ни у кого нет.
— У вас есть глава администрации? Сельсовет?
— Нет, ничего этого здесь нет. Мы сами по себе.
— Как это?
— Нет, и все. Наверное, где-то считают, что такого населенного пункта больше нет. Говорят, после штурма стерли Комсомольское с карт.
— Тогда покажите свой дом.
— Его тоже нет.
— А где живете?
— В хлеву.

Человека зовут Магомед Дудушев. Выясняется, мы с ним одного года рождения, и это нас очень сближает — одним воздухом когда-то дышали, одни учебники листали.

У Магомеда большая семья — жена Лиза, шестеро детей и мама. Жизнь Дудушевых сосредоточена сегодня в крохотной саманной избушке — этим летом слепили. А дом лежит рядышком — разрушенный прямым попаданием. Развалины заботливо укрыты синей клеенкой — ее как-то раздавали в Комсомольском от имени ООН.

— Конечно, хотелось бы, чтобы раздавали стройматериалы. Нам ведь самим не построиться — ни сейчас, ни в ближайшие годы. В селе живут только самые бедные и многодетные люди, кто не в состоянии доехать даже до Ингушетии. Вот и храню свой строительный мусор от дождей. До лучших времен. Вдруг все еще изменится, — говорит Магомед и задыхается в кашле. Конечно, это туберкулез.
— Что вы ели на обед?
— Мы не обедали.
— А на завтрак?
— Кукурузные лепешки и чай.

Детей Дудушевых вблизи страшно рассматривать. Те же иссушенные тела, что и у отца. К тому же в руинах проблемы с водой, теплом, электрические провода висят бог знает как, будто предлагают себя для самоубийц. Довершают картину младшего поколения сегодняшнего Комсомольского голодные глаза, впалые щеки и полная босоногость вкупе со старой драной одеждой.

Как у большинства чеченцев, пытающихся выжить сейчас на территории Чечни, у Дудушевых подавленное настроение и невеселые мысли. Они не видят никакого настоящего и надеются только на будущее, в котором главную роль предстоит сыграть урожаю кукурузы. Ее плантация начинается прямо у саманного хлева. Лишь этот урожай способен хоть как-то повлиять на ход их жизни, полностью порушенный войной.

— Оставим часть кукурузы на зиму на еду, — говорит Лиза. — Остальное хотим продать и купить корову. Чтобы не голодать. Две наших коровы погибли тогда, при штурме. С тех пор и бедствуем — детей кормить нечем. Изредка привозят муку от имени Датского совета, будто мы в Дании — и больше ничего нет. Никакой другой гуманитарной помощи — ни от кого. На вырученные от кукурузы деньги еще надо обувь детям купить — видите, они босые.

Впрочем, и на Лизе платье прямо-таки полувековой ветхости и неопределяемого цвета.
— Все мое сгорело, — перехватывает она взгляд. Ясно, что Лиза молода и красива, но разглядеть это сейчас почти невозможно. — Переодеться и мне не во что...

Естественно, никаких компенсаций за сгоревшее имущество и жилье, разрушенное в ходе боевых действий, Дудушевы не получили. Даже намека на это прямо вытекающее из любой войны действие от власти нет — впрочем, и власть в Комсомольском неопределяема. Будто бы так и надо жить, как они сейчас.

Идеология выживания в Чечне сегодня предельно лаконична: живи, как хочешь, а не хочешь, не живи. И если в первом власть тебе не помощник, то во втором — надежда и опора. При этом Дудушевы — вроде бы из той самой категории людей, о которых с придыханием говорят на самых высоких трибунах в Грозном и Москве. Они для чиновничества — положительный пример чеченцев: не ушли в Ингушетию, не требовали мест в беженских лагерях и регулярной гуманитарной помощи, живут на своей земле... Вроде бы помогай Дудушевым и им подобным — и тогда другие, неположительные, обитатели палаточных лагерей увидят реальное положение вещей и без лишних просьб вернутся в свою республику.
Ан нет. На судьбе Дудушевых из Комсомольского — а их положение типично для этого населенного пункта — «высокая» идеология никак не отразилась. Хотя сегодняшний убийственный быт того же Комсомольского нельзя сравнить даже с тяжелейшими условиями обитания, в которых находятся тысячи вынужденных переселенцев. Собственно, быт Дудушевых не может быть даже признан таковым — это настоящее дно, где рождаются самые дурные мысли и наклонности, дно, откуда далеко не каждому дано вернуться.

Дети.

Иса, старший сын Магомеда, увидев русскую, принципиально перестает говорить по-русски, хотя и умеет, что подтвердили его более дружелюбные родители. Поставив остальных в положение тех, кто должен быть ему переводчиком, он злобно вертит головой, выказывая крайнее недоброжелательство, и наконец, бормоча что-то себе под нос, срывается с места бегом, быстро-быстро перебирая босыми пятками.

— Нет обуви и у старших. Совсем, — продолжает Лиза о своем.
Первая мысль, пришедшая в голову, когда засверкали эти презрительные пятки: «Ринулся за автоматом, где-нибудь припрятанным». Уж столько ненависти было во взгляде Исы, в движениях. Даже в упрямом затылке, в том, как сидит на корточках и демонстративно отворачивается. Беда.

Однако вины Исы в том нет. Мир сегодняшних чеченских подростков — это череда непрекращающихся ужасов, сменяющих друг друга перед их неокрепшими глазами, постоянное, на протяжении нескольких лет, участие в похоронах родных и близких, умерших неестественной смертью, и это главное мероприятие их взросления. И, конечно, разговоры, которые ежедневно ведут взрослые: о том, кто жив, кто мертв, кого нашли трупом, как зачистка прошла, за сколько кого выкупили у федералов. В результате на губах и в глазах нового поколения Чечни — вся обида, какая только гуляет по чеченским городам и селам. Одни и те же вопросы: почему Россия объявила минуту молчания по жертвам американской трагедии и ничего никогда — о наших безвинно погибших? Почему столько шума вокруг смытого Ленска, и Шойгу дает личное обещание президенту выстроить город заново (и выполняет обещание!), а в Чечне все сметено и никто никому никаких обещаний не дает? Главное — почему их никто даже и не требует?

— Меня расстреливали! Поймите же это! — Это уже Иса.
Младшее поколение чеченцев — те, которые сейчас в старших классах или только что выпустились из школ, — самое трудное поколение, которое когда-либо тут было. Независимость по-дудаевски? Видели. Первую войну? Прочувствовали. Вторую? Поимели. Трупы? В необозримом количестве. Цена человеческой жизни? Именно при них стала нулевой. Главное в жизни? Вовремя спрятаться от человека с «калашниковым».

Младшая сестренка Исы, 14-летняя Зарема, все же снизошла до короткого разговора, но была односложна, уперта. Ни намека на коммуникабельность, на желание понять человека, пришедшего из другого мира. Есть одержимость, а есть тенденциозность. Если старший брат — уже в сопротивлении, то сестренка пока еще одержима предубеждением. Что ей объяснять о жизни? Ей было четыре годика, когда Дудаев объявил, что девочкам вовсе не надо учиться. Семь лет — в первую войну. Двенадцать — во время уничтожения Комсомольского. Она все видела своими глазами, когда армия никому не оставляла других возможностей, кроме как защищаться. Или погибнуть. И поэтому у нее свои длинные счета к действительности, по которым она предпочитает получить расплату.

Разложения под влиянием войны, которой подверглась чеченская нация на третьем году второй войны, уже не скрыть. И весь вопрос сегодня в одном: как противостоять ему? Кто будет это делать? Как заставить поверить детей, что завтра будет лучше, чем вчера? Правда, когда сам поверишь в это.

Лиза пытается сгладить — она воспитана в советской школе и в советское время, и это обычная современная чеченская история: среднее поколение куда более лояльно, чем юное, подрастающее или уже подросшее. Но дипломатия матери не удается: дети суровы. И продолжает улыбаться лишь бабушка. Она выжила в годы репрессий и выселения. Она голодала много раз и умеет бродить туда-сюда: от нормальной жизни и обратно, возвращаться из смерти и опять встречать ее.

Цветы.

Пора прощаться. Иса так и не вернулся — ни с автоматом, ни без. Нищий Магомед — этот очередной униженный жизнью чеченский мужчина, ничего не способный сделать для своей семьи, — стоит посреди нее с опущенными руками и кажется пустым, как стеклянная банка, подготовленная для консервирования огурцов.
— Хотите зайти к соседям? Тут, неподалеку — бывшая улица Нагорная? К бабушке Савнапи? У нее ничего нет, кроме цветов. Но они очень красивые.

Савнапи Далаева — никакая не бабушка, а женщина 1944 года рождения с красивейшими чертами лица и глубокими серыми глазами. Но у нее абсолютно беззубый рот, израненная кожа, забор, превращенный обстрелами в решето, а вместо дома — даже не строительный мусор, как у Магомеда, а нагота едва сохранившегося фундамента. Однако вдоль и внутри него действительно разбит у Савнапи прекрасный неожиданный цветник — в книжках по садоводству это называют рокарием. Чудо, взращиваемое на камнях, чтобы подчеркнуть их строгость прелестью цветов. А у Савнапи? Камни были ужасны, и она просто решила их закрыть.

Потихоньку собираются люди. Такой прозрачной человеческой худобы, как в Комсомольском, не видела нигде. Разговариваем: в одной семье — два инвалида, один — психический, другой — астматик. В другой — опять инвалид, но ребенок. В третьей убиты все мужчины.
— Гелаев вам сейчас помогает? Поддерживает свое село?
Смеются: «Он нам уже помог. Сами видите, как он нас поддержал». А когда смех прекращается, женщины добавляют короткие и ясные слова: «Будь он проклят». Скольких спросила, столько и ответили так. Как судьи при вынесении приговора.

Никто не снимает ответственности за полностью разрушенное село с федеральных подразделений, обрекших тысячи людей на нищенство, голод, болезни и бездомность. С генерала Трошева. С президента Путина, Верховного главнокомандующего. Со всех тех деятелей, которые, раскромсав живой организм, в последующем не приложили и минимум стараний, чтобы исправить ошибку... Но все же, все же, все же... В истории второй чеченской войны гелаевщина тоже останется — куда похуже геростратовщины. Гелаев покинул свой народ в беде, он больше не с ним — но и народ вне его. Ведь все очень просто в жизни: сделал что-то — плати за это. Только не подумайте, что деньгами...

Анна Политковская. Село Комсомольское, Чечня, 08.10.2001

Анна Политковская была застрелена в подъезде собственного дома ровно 13 лет назад, 7 октября 2006-го. В день рождения того, кто развязал вторую чеченскую. Ни на что не намекаю. Просто так совпало...

На снимке: Анна Политковская, Станислав Маркелов, Наталья Эстемирова, у здания суда в Грозном. 2005 год. Впоследствии все были убиты.